Рыжие берега

Никанор Вьюгов надумал съездить в районный городок к брату Петру, но не знал: дома ли он. Подолгу стоял у раскрытого окна, разглядывал зелёный уголок двора, облачное небо, всё до тонкости взвешивал и колебался: «Если и в этот раз не застану, то и письма не стану писать. Всё равно не отвечает». Городок, в котором жил Пётр, всего в сорока километрах вниз по Волге. Благо, погода устоялась после смутных и серых августовских дней с редкими прохладными косыми дождями. Сентябрьское солнце, словно самому себе радовалось, грело землю и воздух по-летнему жарко.

Никанор купил билет на «Метеор».

Волны с седыми хохолками бились о дамбу, к пристани долетали лишь мельчайшие брызги, будто изморось. «Считаюсь волжанином, а в Волге не купался годов семь. Не разучился ли плавать?» — думал Никанор, не восхищаясь, как прежде, силой воды.

«Метеор» отчалил точно по расписанию. Вспенивая винтом зелёную воду, он долго и основательно прощупывал себе свободный путь, вздрагивал от усилия двигателей.

— Мчит коняга, овса не надо, — пробормотал Никанор минуту спустя. Он радовался, что скоро доедет до районного городка.

И всё же Вьюгов боялся: вдруг опять не застанет брата дома. Что тогда? Старший обычно втихомолку уезжал с семьёй куда-нибудь далеко года на три, а потом снова объявлялся. Пожив на родине, опять уезжал, не сообщив Никанору. Писем с нового места не слал, вроде младший и не существовал на свете. Никанор всегда боялся: а если на голову одного из них свалится беда, куда же тогда слать телеграмму?

Никанор думал, виноват сам, что его не жалует Пётр, — искал в себе изъяны и пороки, за которые тот мог не полюбить его, но не находил. Если удавалось встречаться, что было редко, Никанор не выказывал обиду. Однако с годами отчуждение накапливалось. Иногда казалось, брат стал и вовсе чужим.

…Когда Никанор с семьёй жил в родной деревне, Пётр приезжал к нему в гости лишь два раза, и то один, без семьи.

В те годы Никанор готовился к ремонту старого ветхого дома, доставшегося от родителей жены. Ему никак не удавалось собрать плотников и людей на помощь в одно лето: то времени не хватало, то накопленные на ремонт деньги растрачивались, то долго не могли достать дубовых брёвен и досок на потолки… И всё же в одно благополучное лето Никанор взялся за ремонт, правда, был не совсем уверен, что справится до осени, наверняка прихватит и второе лето. Главное — обнадёживала поддержка жены, которой не терпелось пожить в обновлённом и расширенном доме.

Не успели разобрать полностью старый дом, как неожиданно приехал Пётр. Он сразу же высказал своё огорчение, и отдохнуть-де негде. Взял у Никанора ружьё, удочки, топор, телогрейку, и, вызвав у плотников недоумение, ушёл на болото.

Никанор почти ежедневно возил старшему свежего молока, квасу и прочей провизии. Собирался пожаловаться ему на трудности с ремонтом, но при каждой встрече обнаруживалось, что жаловаться было бессмысленно, так как брат не интересовался ходом ремонта.

Мало того, Никанору пришло время выдавать аванс плотникам, но денег подыскать не удалось. Хотя плотники и не торопили его, но он всё равно продал удойную корову. Денег хватило на полный расчёт.

На приболотных озерках Пётр порыбачил весь отпуск, оставив на сборы два дня. А вернувшись из леса, сделал вид, что суматоха в доме младшего не встревожила его.

Поздно вечером, возвратясь из гостей от своего друга детства, Пётр позвал Никанора прогуляться. Выговорил ему:

— Как видишь, меня угостили друзья, а не брат родной… Приехал попить парного молока, врачи приписали, а ты продал корову. Уехал бы, тогда и продал бы. Неужели не мог заняться ремонтом после моего отъезда? Всё равно у тебя дело ни на шаг не подвинулось. И скажи, когда твоя Тамара научится накрывать на стол? Перед плотниками должно быть стыдно, обедают прямо на открытых досках, а сальные и потные руки обтирают о штаны. Пусть Тамара наделает салфеток или для рук нагреет воды. Я ведь привозил вам клеёнку и скатерть. Может, их тоже продали?

— Нет, братка, они целы. Просто твои подарки Тамара бережёт на новоселье, — объяснил Никанор, радуясь, что в темноте Пётр не видит его лица.

— Знаешь, я поездил по свету, — продолжил старший, — побыл в домах умных людей, и сделал вывод: к умным людям не грех приглядываться, ну и набираться у них ума-разума. Меня страшит твоя безалаберность: как следует не подготовился к ремонту, а домишко разорил. И ещё: по селу гуляют слухи обо мне, вроде не помогаю вам.

— Братка, — прервал его Никанор неровным голосом. Он боролся с дрожью, хотя вечер был душный, точно перед грозой. — Люди от зависти наговорят всякое, уши развешивай. Ты сам знаешь, мы не мешали тебе отдыхать.

— Что верно, то верно, — согласился старший. И тут же помечтал: — В следующий раз поеду отдыхать за границу, по морям и океанам… Дороговато, зато мир погляжу. Один раз живём.

— Ну, братка, это ты зря: на следующий год мы заживём в новом доме, так что приезжай на новоселье. Тишину и покой обеспечим. К тому лету успеем обзавестись коровой, ссуду попрошу.

Позже Никанор часто вспоминал давний выговор Петра, однако успокаивало то, что мимолётная обида на брата не укоренилась в нём.

В подковообразной ложбине берега показался городок, утопающий в зелени. Кустарники и деревья островками рядились в осенние, оранжевые и жёлтые краски.

У баржи, служившей пристанью, «Метеор» сел на воду брюхом. Двигатели притихли.

Если бы у Никанора не было адреса брата, всё равно узнал бы его дом, отличил среди тысячи других. Он обводил белые наличники красной каймой, а дом красил в светло-зелёный цвет. Иногда обивал дом узкой рейкой. Можно было бы и широкой доской обить, меньше суеты и гвоздей, краска всё равно скроет кое-какие недостатки, но Пётр любил именно мелкие рейки, объясняя эту любовь тем, что с мелкой вещью легче выдумывать новые узоры. И штакетник палисадника узкий, тонкий; прислонись ребёнок, рейка захрустит, сломается. Дорожки вымостит бросовым и сколочным камнем так гладко и ровно, хоть «яблочко» пляши, да по краям дорожки желобки проложит с наклоном, чтоб дождевая вода на огород текла. Калитка открывалась, а в доме раззванивался колокольчик.

Никанор одно не понимал: неужели брату не жалко своего теремка? Отстроит, покрасит, обиходит и — продаст. Завербуется, уедет. Но на далёкой стороне сразу начинает обдумывать планы нового строения, чтоб потом поднять его на родине.

Из полуоткрытого окна узкого дома доносилась музыка. Долговязый пятнадцатилетний племянник Алёша быстро вышел навстречу Никанору. За племянником забелелись три мальчишечьи головы, видно, соседские ребятишки.

«Слава Богу, Пётр не уехал, — обрадовался Никанор и тут же огорчился по другому поводу: — Алёша не рад мне, сдержан. Малышом был, кидался на шею, ликовал. Редко встречаемся, вот и запеклась в нём былая радость ко мне».

Плитку шоколада Алёша взял нехотя.

— Не знал о твоих друзьях, купил бы больше.

Алёшу сконфузило, что белоголовых малышей назвали его друзьями.

— Где папка с мамкой? На работе?

Племянник утвердительно кивнул.

У Никанора снова помягчело на душе: слава Богу, все дома. Он зачерпнул кружкой воды из ведра и два раза пригубил.

— Холодненькой бы.

Алёша молча вылил воду, побежал к колодцу.

Никанор ушёл в сад. Присел на чурбачок под старой согнутой яблоней. Листья на ней бронзовели. Крона в одну сторону карнизом нависла над морковной грядкой. За грядкой, летком к восходу солнца, чинно стояли пчелиные ульи из новых досок, ещё не обветренных. «Брат пчёлами обзавёлся, наверняка надолго остановился», — подумал Никанор. Пчёлы улетали за густую листву и прилетали оттуда же. Не поднимаясь выше метра от земли, кружился одинокий шмель. Уткнувшись вертикально в соцветье, задними мохнатыми ножками беспомощно перебирал в воздухе, искал опору. Никанор подставил палец, шмель углубился в цветок. «Осень. С чего они сладкие капли собирают? Видно, беден летний запас, торопятся хоть что взять, потому пчелы и не кусаются, занялись с головушкой заботой».

Звякнули дужки вёдер, и Алёша в глиняном бокале поднёс дяде холодной воды.

— Алёша, на Волгу сходим? Нынче денёк самородный, — сказал Никанор, поблагодарив племянника за свежую воду. — Вдруг последний, — показал он на солнце. — Скоро начнут холода пугать. Айда, пока родители на работе.

Алёша отказался. Никанор снова огорчился, хотя догадывался, что племяннику, видимо, было поручено домовничать.

— В портфель мой загляни, пластинку привёз: «Русские народные песни».

Алёша оживился и скрылся в веранде. Никанор слышал, как торопливо щёлкнул замок портфеля.

«Молчаливый паренёк, но послушный. И старомодный. Его сверстники только и знают крутить пластинки и ленты магнитофонные с воплями и визгами заморских певцов. Ему подавай хоры, народные мелодии, Шаляпина. Может, отец повлиял», — подумал Никанор и простил Алёшину неприветливость.

…Никанор спустился к Волге по узкой тропе, вьющейся в зарослях акации. Утоптанная тропа блестела на солнце, как оцинкованная жесть. Под обрывистым берегом поперёк тропы лежала привязанная к столбам от сгнивших мостков четырёхвёсельная лодка. Нос лодки обгорелый, под ним недавно жгли костёр, бока дырявы. Кто-то пытался восстановить её, но бросил. В запруженной воде — безрыбье, вот и брошена лодка.

Никанор глядел на воду, на дальний рыжий берег. В двухстах метрах от берега покачивались моторные лодки с одинокими фигурками рыбаков, которые, застыв, терпеливо ждали клёва.

«Упрямый рыбацкий народ», — подумал он без зависти и стал раздеваться.

Зашёл по колено, ополоснулся, покряхтел, лёг на воду.

Не доплыв до лодок метров двадцать, повернул назад. Лёг на спину отдохнуть, но волна от пророкотавшего неподалёку катера накрыла с головой. Как ни стерёгся, глотнул воды, кислой, что помидор прошлогоднего засола. Никанор вынырнул в тот момент, когда с другой волны на него скатывалось ошкуренное бревно. Поднырнуть под него опоздал. Он вскинул руки к голове: смягчил удар, но в голове зашумело, зазвенело, как после угара. Прикусив губу, чувствуя головокружение, он цеплялся за бревно, а оно крутилось, ускользало, будто намыленное.

«Вот гадина, утопит задарма — и «прощай» некому крикнуть!» — выругался Никанор. Всё-таки обнял бревно. Опять не удержался, соскользнул и камнем ушёл в воду. Вынырнул и крикнул: «Братка!» Он почувствовал тошноту… Держался на воде кое-как, плыть не мог, барахтался на одном месте. Бревно куда-то исчезло. Поднял руки над головой и снова крикнул: «Братка, тут я!» Перед глазами мелькнуло что-то. Никанор испугался, что волна снова бревно на него тащит, закрыл голову руками.

А это рыбак ловил Никанора за волосы.

Через минуту Вьюгов лежал на дне лодки вялый, дрожал. Под мышкой у него кровоточила ранка.

— Думал, утопленник, а это купальщик. Чей ты? — Рыбак стоял в лодке и потирал ладони. — Леща упустил, а вот брёвнышко порядочное подцепил, — добавил он, но не с укором, а вроде бы с удовольствием.

«Значит, он не слышал окрика, а случайно наткнулся на меня из-за бревна», — подумал Никанор.

Хозяин лодки вырвал длинный лоскуток подкладки своего поношенного пиджачка, обрызгал его остатками водки из плоского пузырька и опустился на колени перед ослабшим Никанором. Приложил тряпку к ранке. Обветренное лицо рыбака с перекошенным носом, привыкшее к лучам солнца, к постоянной и однообразной глади реки, светилось добродушной улыбкой.

Вьюгову сначала всё было безразлично, но почувствовал близко дыхание заботливого человека, его улыбку — и стало легче. Яснее увидел берег.

Рыбак проворно смотал снасть, торопливо, но чётко и натренированно заработал вёслами.

— Посинел, сунь пальцы в рот, — посоветовал он. Вёсла заскрипели дружнее в его загорелых руках. — Тряпочку туже прижми, пусть кровь запечётся.

«Жалеет, кум нашёлся. Да, брат мой осиротел бы, кабы не рыбак», — силился судить Никанор.

— Нынче мне удача выпала: судак в половину весла разлёгся, а вот чуточку поменьше. — Рыбак ладонью погладил то одного судака, то другого. — Вдобавок — тебя выволок. Мужики говорят: кто утопающего спасёт, сто лет в силе жить будет и более… Тебе жизнь, мне милость Божья — доброе дело сделал, — бесхитростно рассудил он.

— Чем я кожу ободрал?

— Не я ли «кошечкой» наподдел? — рыбак виновато усмехнулся.

— Может быть. Она вон с жадностью вцепилась в бревно… — Никанор еле шевелил посиневшими губами.

— Брёвнышки, брёвнышки… Отрываются от плотов и бродят , точно шальные… Я из них дом себе поднял, теперь зятю собираю. Прежде лес плавал крупный, сейчас помельче, — сказал рыбак. Лицо нахмурилось, стало ещё чернее.

В лодку нашла вода. Большой судак, лежащий на дне, зашевелился. Раскрыл рот, поднял хвост и хлёстко шлёпнул им по голой ноге Никанора. Вьюгов вздрогнул и повис на борту, лодка опасно накренилась. Изо рта Никанора хлынула мутная вода. От жжения в груди глаза застлало слезами. Он поплескал на лицо воду. Дрожь пропала, но от непривычной тошноты пугливо оглядывался по сторонам. Грудь болела, будто её продуло сильным холодным ветром.

— С испугу наглотался… С полведра вышло, — с болезненным усилием проговорил Никанор и брезгливо отмахнулся.

«Горе же я лапотное. Знай свой заводской верстак и не лезь», — подумал с жалостью о своей неловкости. Со дна лодки Никанор пересел на лавочку. Тело постепенно наполнялось силой.

— Куда ни глянь, берега-то какие рыжие! Раньше не замечал, — воспрянул он.

— Берега своим нутром обнажились, глиной, она через себя воду не пропускает, от двойной тяжести валится. Земля распахана, дерева срезаны. Всякий клоповый ручеёк бороздит берега, шутя почву слизывает, — объяснил рыбак. — Старую Волгу помнишь? — повысил он голос.

— И в старой захлёбывался, — ответил Никанор. Наконец»=то его щеки покрылись слабым румянцем.

— С моторными винтами забыли вёсла. А с вёслами крепнут тело и душа, — сказал рыбак.

Лодка ткнулась в песок напротив одежды, оставленной Никанором. Возле неё воронёнком сидел Алёша, кидал камешки в воду. Никанор приложил палец к губам, дал понять рыбаку, чтобы молчал при мальчишке.

«Видал ли Алёша, как меня за волосы выудили? Засмеёт. Вслух не засмеёт, постесняется, а про себя может», — тревожился Никанор.

— Папка приехал на обед, просил позвать вас, — сообщил Алёша.

— Иди один, я сейчас следом, — поторопил Никанор племянника. Оделся быстро и, ни слова не говоря рыбаку, перелез через лодку к тропе.

— Дружок, ни слова, ни полслова — вспорхнул? — окликнул его рыбак.

«Верно, поганец я. Спасибо не сказал за выручку», — обругал себя Никанор. Он обернулся вполоборота.

Рыбак подошёл с увесистым судаком в руке, с тем, что лежал на дне лодки. Пальцы от тяжести побелели.

— Бери судака, зажаришь. Ты же в гости приехал. На Волге жить, и стол для гостей без рыбы — смешно и грешно. — Весёлость в голосе рыбака мешалась с грустью. — Сомневаться будут, скажешь, купил у Вёсельника.

Оба они с минуту друг на друга смотрели молча, не осмеливаясь уйти. После того как по глазам стало ясно, что оба чуточку довольны, повернули одновременно и разошлись.

Пётр сметал полынным веником остатки глины с кузова. Привёз для штукатурки.

— Ох, какой стал! — воскликнул Пётр, заметив Никанора. Он присвистнул, бросил веник и спрыгнул с кузова. — С коммунальными удобствами в солидном городе развезло тебя… Волга, наверное, из берегов вышла от твоего купания. А кита-то выхватил, артель прокормишь, — с лёгкой насмешкой говорил старший, оценивающе присматриваясь к Никанору.

— У рыбака Вёсельника купил по дешёвой цене.

— Знаем такого жизнелюба. Но чтоб продавал кому-то рыбу — для меня новенькое, — прозорливо засомневался Пётр.

Братья обнялись.

«Да, прежде Пётр не обнимал меня. Что-то сдвинулось в нём», — подумал Никанор.

— Надолго приехал? А то ты как пыль с травы…

— Как приветишь, — невнятно пробурчал Никанор.

— Это ещё чего, — осердился Пётр. У него и брови встопорщились.

— Завтра и тронусь. Сами в работе, одному ждать вас до вечера скучно. Алёша с малышами возится. И не люблю в гостях долго быть.

— Не причина, а отговорка. Живи, купайся в Волге, в лес ходи, отдыхай, брюхо своё растряси, — обиженным и одновременно требовательным тоном сказал Пётр. — Корова у тебя на балконе не мычит, лишь воробьи перья чистят, — продолжил старший. — Без тебя завод дымить не бросит.

— Ах, ты всегда увлекаешься и пересаливаешь. Неймётся поучать наученных, — возразил Никанор.

…Вечером Пётр приехал на мотоцикле с работы раньше обычного, до сумерек.

— Я тебе ещё не говорил: мы с женой пчеловодством занялись. Эх, вот работнички! У пчёлок крылья за одно лето изнашиваются. Нам за ними не успеть.

— Что, надоело мастером в училище? — спросил Никанор, не удивившись новости — уже успел разглядеть новое богатство брата.

— Ну, брат, не следишь за событиями: то дело давно забросил, — сказал Пётр.

— Странно, опять я виноватый. Сам же молчишь, в одиночку топаешь, — с обидой проговорил Никанор.

Петра и прежде настораживала способность Никанора скрывать всякие эмоции: не удавалось понять, как он умудрялся при смешном или весёлом разговоре не улыбаться.

— Тут такая ситуация: нервы шалят, а ребятишки в училище — ой-ой… После него перебрал с десяток мест. От меня производству польза есть, а мне от производства — одна досада и нервы рваные… Одним словом, пусть лучше жалят пчёлки, чем кто-то.

Зина молча принялась разделывать рыбу. Не любила она много говорить, в мужские разговоры вовсе не вступала, почему казалась не совсем приветливой. Однако неразговорчивость оборачивалась заботливостью, которая была красноречивей слов.

Братья направились в сад, к ульям. Пётр открыл крышку, сложил пополам ватный утеплитель, поднял рамку: пчёлы затревожились, загудели, поднялись над ульем. Две ужалили Никанора: одна в руку, другая под глазом. Он не крикнул, стерпел и брату не сказал, а вернувшись в дом, почувствовал острую боль.

— Отец, что ж ты делаешь, Никанору плохо, — строго сказала Зина. В её чёрных глазах появился испуг.

— И правда, чудно чувствую себя: губы распухают, собой не владею, — невнятно пролепетал Никанор, растерянно посмеиваясь над собой.

Зина подала ему в ковшике, холодной воды. Он выпил, но лучше не стало: рука распухла, язык ворочался, точно онемевший, и нахлынуло безразличие ко всему, как и при давешней слабости на реке.

— Гляжу, раскис. Вредно, что ли? — испугался и Пётр. — А меня вовсю жалят, ничего… — пытался он подбодрить младшего.

— Дак тебя можно и нужно… И ещё привык, — заметила Зина. — Шли бы вы к реке, влажный воздух обдует.

Пётр достал из подполья бутылку с вишнёвой настойкой, натолкал в карманы себе и Никанору яблок, зелёного луку, завяленного леща захватил. Направились к Волге. Узкой тропинкой прошли через колючий малинник к самому краю обрывистого берега.

— Ну и как? — спросил Пётр, разглядывая опухшую щеку младшего.

— Горю весь, точно крапивой ожёгся, голову распирает, вроде её воздухом накачивают. Вот жалят. Что они у тебя какие злые, пчёлы-то? Голодные или порядка в ульях нет, — ворчал Никанор.

Ничего, посидишь на ветру, пройдёт твоя боль, — успокаивал Пётр. — Говорят, в пчелином яде уйма целебных вещей, полезно и потерпеть.

— Тогда ладно, потерплю, — отозвался Никанор, заметив в голосе брата такую же самоуверенную нотку, что и у рыбака.

Оба притихли, невольно прислушиваясь к монотонному прибою.

Пётр не знал, с чего начать разговор. Всё рвался побыть с приехавшим братом, а тут и двух слов не мог подыскать. Брат потучнел, вдруг приболел чем? Всяких скрытых хворей развелось. Не нравилось его утомлённое лицо. Был ведь в прошлые годы Никанор полегче, проворней и веселей.

— Ездил с семьёй по свету, ездил, а ни один край меня не приголубил, — заговорил Пётр. — Вернулся на Волгу. Где бы ни жил, спрашивали: откуда? Я отвечал, и многие завидовали.

«Он, наверное, меня успокаивает, что больше никуда не уедет», — подумал Никанор.

Пётр засучил рукава рубашки и по заросшим крапивой ступеням в крутом склоне спустился к самой воде. Никанор неуверенно потянулся за ним. На нижних ступенях Пётр подстраховал младшего, обнял и любовно похлопал его по плечам. Молча искупнули руки в реке и снова поднялись по мелким ступеням.

— Ты вот не помнишь, тебя ещё на свете не было, как мы до войны в этом городке жили. Отец любил ездить, но не дальше родной области, — говорил Пётр, приготовляя нехитрый провиант под закуску. — Отец добровольно ушёл на фронт. Месяц спустя народился ты, а через полгода над нашим домом закружилась похоронка. Мне тогда минуло десять годов. Бабушки обе здравствовали, дед по отцовской линии силу не растерял. Пособлял нам.

Пётр на минуту затих.

— Нагляделись тогда всякого. Только пули не свистели и бомбы не рвались. Корова у нас жила, сено я заготавливал. Отец задолго до войны мне маленькую косчонку сделал из большой старой. В одно жаркое и сухое лето дождя ждали и не дождались: картошка высохла, чуть крупнее жёлудя выросла, крапива и лопухи пожухли… Два дня я ходил по лесу с косой, ни одной полянки не нашёл, чтоб накосить травы на одну копёшку. Она и на болоте пожелтела. Корову продали. Потом плакали, плакали о ней. С отцом-то до войны жизнь у нас клубком катилась. Мать весёлые песни пела. Война все карты перепутала. И вот мы с тобой как ни рисуемся, ни храбримся, а горбинку на душе из-за войны имеем. Приметил я в лесу стройную берёзку. Упала на неё подгнившая толстая осина, почти рядом стояли. Ветками сцепились они. Берёза три года на себе осину держала. И сейчас живёт, да вот от осины ствол её скривился.

— Ты о чём?

«Хитрый брат. Он же оправдывается передо мной. Осознаёт свою вину. Видать, надумал осёдло жить, поэтому и мысли обо мне другие», — догадался младший.

— Спрашиваешь: о чём намёки? Да всё о том, братец. Больно кислый ты. В огуречном рассоле сидел, что ли? Не для печали мы с сестрёнкой нянчили тебя. Она тебе пелёнки стирала. А я раскачаю зыбку с тобой от стены до стены, сам на улицу… Мать с утра до вечера в поле. Придёт, увидит, мы живы, — и рада, — вспомнил Пётр. — Заметил, что ты обиду держишь на меня.

— Да, Пётр, есть что-то… — признался Никанор. — Любишь чужое мнение подгребать под своё. Мать одна, а жизнь сделала нас разными, но родство-то всё равно нужно помнить. Ну ездил ты по свету, а толк какой? Сможешь растолковать?

— Ох, как хорошо, позлился маленько, — довольно посмеиваясь, сказал старший.

— Ошибаешься, братка. Никогда зла не держал, а теперь и подавно, — необычно спокойно сказал Никанор, как бы вслух размышляя. Чувствовал, что без откровенного разговора они нынче не обойдутся.

— О чём вспомнил, на сердце легло. За пелёнки спасибо. Вот и хочется, чтоб твоё внимание ко мне не прерывалось. Порою кажется, ты осознанно не замечаешь меня. Даже не спросишь о моих детях: где и как они учатся.

Пётр не ответил. Выпив полстакана, он пыхтел, задыхаясь от удушливой горечи во рту, с усилием прижимал к губам кусок хлеба, заглушал им крепость домашней настойки.

— Винцом не балуешься, в стакан-то, как в глубокий колодец, заглядываешь, похвалил Никанор брата. — Издали заметно: цветущий, прямо юноша.

— Кукушке не до птенцов своих, а мне не до вина. Да и пчёлы хмельных не любят. В этот раз ради твоего приезда согрешил, — скороговоркой отозвался Пётр, набивая рот луком и хлебом. Хорошенько прожевав, добавил: — День-деньской ходули точишь, везде выгадываешь успеть, то да сё. Иной раз думаешь: зачем ночь, зачем сон, когда уйма дел.

Мерный плеск воды, шум песка и мелких камешков укачивали уставшего за день Никанора. В словах брата он не заметил той прежней близкой отзывчивости, какую всегда чувствовал, когда они жили вместе. Была в вопросах обыкновенная жалостливость, а то и просто лёгкая учтивость, которая возникает лишь при коротком знакомстве людей где-нибудь в пути.

— Меня тревожит вот что: мало видимся с тобой, — с упрёком сказал Никанор. Он вяло встал, шага два сделал и опустился возле старшего.

Пётр перестал есть сочное и мясистое яблоко; если так воспылал младший, тихий и задумчивый человек, почти затворник, то лучше послушать до конца.

— Понимаешь, всё останется после нас, — продолжил Никанор. — Волга, небо, вот эта трава будет умирать и подыматься тысячу раз, а мы, братья, чуточку забыли своё родство, дом, в котором вместе росли, память о тех днях. Пусть мы стали разными, но ведь столько у нас общего! Не ошибусь, если скажу: ты и ездил-то по всяким нехоженным уголкам России, лишь бы быть подальше от родни, от меня… Да, да, где родня — и забот побольше. Свой — поневоле свой.

— Ты прав. Только вот среди родственников друзей не ищут, родственники есть родственники, — прервал его старший. — Когда бывал у тебя…

— Ого, а помнишь, когда это было? — с улыбкой прервал Никанор. В голосе Петра в этот раз он не нашёл прежнего поучающего тона.

— Ну, ну, братец, не сердись, — успокаивал Пётр и себя, и брата. — Ты же знаешь, я бесхитростный человек. Это со стороны кажется, что простоватому легко живётся. Не мог остаться с вами! Помнишь, я из армии пришёл поздней осенью, а во дворе ни полешки… Мать на дрова ломала плетнёвый забор. Пошёл к бригадиру за лошадью, а тот отказал. Зато я ему дал…

— Выходит, по морям и океанам плавать интересней, чем лошадь просить.

— Не вспоминай. Дальше Болгарии нигде не был, — оборвал старший.

— Ну хоть письмецо бы прислал, — помягче продолжил Никанор. — Я жалею, что каждая твоя минута, час твоей жизни проходят незамеченными мною. Ты же вспоминаешь, при отце в доме жизнь клубком крутилась, вот из того же клубка и изловчиться бы нитку поймать.

— Один ты догадливый. Не по крыльям взмахи делаешь, — отозвался Пётр, слегка раздосадованный. — Скупнуть бы тебя в Волге, чтоб не кипел.

«Успел нынче, могли бы и не встретиться», — с прилипчивым стыдом вспомнил Никанор своё неудачное купание.

Опять забулькала домашняя настойка в стакан, как тайный ручеёк. Никанор отказался, сославшись на головную боль после пчелиной атаки.

«Всю обиду на одного меня выплеснул, — опешил Пётр. — Он прав: увёл его из дому, как вора на пустырь, делить добычу. Спрятались от семьи. Дома любо посидеть за столом. Алёша спел бы нам под гитару, он умеет, — представил он домашний покой и уют. — Дурень я: чтоб угодить гостю, надо знать, что он любит? Никанор — вечный домосед».

— Петя, если обиделся, значит, не понял меня. А понять младшего просто. Я же не буду сейчас говорить о пустяках!

— Братец, не волнуйся, не осуждаю тебя. Верно рассудил: живём — будто сломя голову бежим, потому и отвыкаем. Глядишь вон на цветок: он к свету тянется, а люди должны тянуться к людям, родня к родне — и подавно… В общем, есть о чём подумать.

Помолчали.

— Пётр, — окликнул Никанор и прикашлянул, — мы мало виделись и встречались потому, что ты считал меня неловким человеком, а то и не совсем интересным. Думаешь, жизнь сплошная простота, если она тебе легко давалась, и люди просты, если не совсем требовательны.

— Не прибедняйся. Я никогда не считал и не считаю тебя бесхребетным, напротив, всё время старался поменьше беспокоить. Минуту назад не дал мне сказать. Когда бывал у вас, то всегда радовали твои милые детки и жена. Я успокаивался и не давал о себе знать. Завидовал тебе. Или что переменилось? Не дай Бог.

— Нет, всё нормально. Не тужи.

— Хоть ты и осмотрительный, но в моём представлении ты пока ещё сильный человек. Другой бы не посмел отчитывать старшего брата, — сказал Пётр.

— Вот видишь: тебе сразу всё известно о человеке, а ты для меня и сейчас тайна, тем более десятилетиями живём врозь. Только досадно, что избегаешь меня и теперь, когда оба — помятые жизнью и поумневшие.

«И что он прежде отмалчивался? Высказался человек, легче обоим стало. Иногда говорил обидное, но я не умел прощать, сердился на него. Братец имеет право упрекнуть. Родился в тяжёлые годы, в войну, не только мать грудью кормила, но и тётушки родные. Хворал часто, рос молчаливым, скрытным и замкнутым по той же причине…» — горько думал Пётр.

— Не волнуйся, Никанор, братец мой! Наездился, хватит. Сад развожу. Будем вместе ждать, когда поспеют ягодки и яблоки. Ну, пошли к дому. Жёнка жарит твоего судака, чуешь — пахнет?

— Почему моего? Нашего!

Добавить комментарий